Размышление набирало обороты. Татьяна с легкой пушкинской руки навсегда была обречена хранить под девичьими лепестками живую, изменчивую человеческую суть. И, глядя на чистый пробор посреди густой, уже седеющей гривы волос, на низко скрученный на шее пучок, не сравнимый со спасительной луковкой, на выцветающие светло-водянистые глаза и иконописный нос над острым подбородком, являвшие какой-то хищный и изможденный оскал, я думала вовсе не о черных локонах и вечной любви, а о том, кто же все-таки она такая, эта моя Татьяна? И не является ли вполне заурядная видимость, без всяких лепестков и девственных капель росы в сердцевине цветка, всё тем же, что и сто лет назад,- покровом для сохранения тайны?
- Ну что, начнем наш "тэйбл-ток"? - осторожно спрашивала я пришедшую с мороза.
Пока она разоблачалась в прихожей, снимая какую-то старую овечью доху, на стол ставились чашки.
- Начнем,- живо отзывалась Татьяна, вовсе причем не настаивая, чтобы наш "тэйбл-ток" был великопостным "фэйсом об тэйбл". Трапезу украшали и колбаска, и сыр, и шоколадные конфетки.
- Слыхали ль вы?..- разливая чай, начинала я, почти как у Пушкина. Как будто певец любви и печали мог быть слышен не только за рощей, но и в пределах отдельно взятой квартиры.- Слыхали ль вы, что по отцу генеалогическое древо Пушкина восходит к прусскому выходцу, некоему господину Радше? Согласно некоторым, впрочем, не вполне достоверным источникам, этот господин являлся по происхождению шведом. Няня же великого поэта, Арина Родионовна, кладезь русской премудрости, источник и составная часть пушкинской словесности,- есть такие сведения - была тверской карелкой.