- Двойняшки, значит, - кивнула Дарья Яковлевна и коротко приказала: Кружку давай.

Немец торопливо сорвал с пояса горячую кружку. Чувствуя, как ока холодеет в руке, Дарья Яковлевна до краев налила ее холодным, только что из погреба вынутым молоком.

- Пей.

Припав к кружке пыльными запекшимися губами, немец жадно глотнул - так, что обросший кадык его дернулся, - и, продлевая удовольствие, начал пить мелкими глотками; водянисто-голубоватые глаза его снова обрели обычное человеческое выражение.

Что-то резко и властно сказал подошедший к нему немец, хлестнувший Дарью Яковлевну по лицу ненавидящим взглядом прищуренных глаз, тот покорно вытянулся, держа у груди недопитую кружку.

Слепая холодная ярость сдавила Дарье Яковлевне виски; она с трудом удержала жгучее желание схватить камень и с маху всадить его в это холодное, гладкое и чисто выбритое лицо.

- Не трожь! - звонким протяжным голосом предупредила она. - Пускай допьет.

Увидев под изломанными бровями побелевшие от ненависти глаза молодой красивой русской, стиснувшей в руке эмалированный бидончик, фриц торопливо отошел, зло и опасливо озираясь.

Делать тут было больше нечего. Сразу почувствовав себя такой усталой, будто подряд две смены у лечи на кирпичном отстояла, Дарья Яковлевна медленно двинулась к дому. Васятка, наверно, из школы уже пришел.

Четвертый класс кончает...

Где-то со сна или разбуженная шагами позднего прохожего коротко тявкает собака, и снова тихо. Машины все бегут и бегут, полосуя ночь длинными огнями. Дарья Яковлевна провожает их пристальным взглядом. Много с ней, с этой дорогой, связано - словно она не только через город пролегла, а через всю жизнь.

Десять лет назад, вот в такую же темную августовскую ночь, Дарья Яковлевна выбежала к трассе и подняла руку перед первой же вспыхнувшей фарами машиной...