На окраине, говорили, пленные бетонный мост делают.

Дарья Яковлевна пошла к знакомой за молоком да прямо с бидончиком и завернула поглядеть. Что это за люди такие - немцы? А может, и не люди вовсе?..

Шла - казалось, вот-вот от ненависти сердце из груди выскочит. А подошла, взглянула, и ничего, кроме щемящей боли, которую она неизбывно носила теперь в себе, да легкой брезгливости к этим, копошащимся у дороги, не осталось. Серенькие, потрепанные, пришибленные - стараются. Будто все зло, что они сотворили, когда-нибудь отработать можно!..

Разравнивающий у обочины лопатой щебенку белобрысый носатый пленный с алюминиевой кружкой на поясе оскалился:

- Матка, дай млеко.

Бледная, Дарья Яковлевна подняла на него запавшие, обведенные черными полукружьями глаза. Тот что-то смутно почувствовал, отступил.

- Ты зачем моего мужа убил? - тихо спросила она.

- Я нет - убивал! Я нет - стрелял. Я чиниль машины. Я - механик! - тыча себя пальцем в грудь, торопливо забормотал пленный; обросшее сизой мертвяцкой щетинкой лицо его стало серым, как его заношенная форма.

"Этими машинами вы нас и убивали", - подумала Дарья Яковлевна.

- Гитлер капут! - безнадежно, как заведенный, сказал пленный, снова начав шаркать лопатой.

Горбясь, он ровнял колючую пышущую жаром щебенку, пятясь все дальше и дальше. Дарья Яковлевна смотрела на него со смешанным чувством смутного удовлетворения и своей неизбывной горечи; прямое солнце било немцу в непокрытую, желтую, как обмолоченный сноп, голову, - он не замечал.

- Эй, фриц, как тебя? - окликнула Дарья Яковлевна.

- Я не Фриц. Я - Иоганн. - Пленный на минуту поднял голову.

- Гляди-ка ты, вроде Ивана по-нашему, - удивилась Дарья Яковлевна. Дети-то есть?

- Два сын. - Немец выпрямился, посмотрел на Дарью Яковлевну испуганными, какими-то умоляющими глазами. - Пять лет. Оба...