— Мама! Милая мама… дорогая моя мама…

Слезы душат его, он целует ее голову, лицо, руки, а мать отворачивается и наконец вся любящая — рыдает на груди своего сына. Все стараются не замечать этой бурной сцены между сыном и матерью, всегда такой сдержанной. Аглаида Васильевна уже вытирает слезы; Карташев старается незаметно вытереть свои. Слабый, как стон, уже несется удар первого звонка, и уже раздается голос кондуктора:

— Кто едет, пожалуйте в вагоны.

Толпа валит в вагоны.

— Сюда, сюда! — кричит Долба.

Нагруженная, за ним бежит подвыпившая компания, бурно врывается в вагон, и из открытых окон вагона уже несется звонкое и веселое «ура!».

Жандарм спешит к вагону и, столкнувшись в дверях с Шацким, набрасывается на него:

— Господин, кричать нельзя!

— Мой друг, — отвечает ему снисходительно Шацкий, — ты не ошибешься, если будешь говорить мне: ваша светлость!

Фигура и слова Шацкого производят на жандарма такое ошеломляющее впечатление, что тот молча, заглянув в вагон, уходит. Встревоженные лица родных успокаиваются, и чрез несколько мгновений отъезжающие опять возле своих родных и над ними острят.

— Вот отлично бы было, — говорит Наташа, — если бы жандарм арестовал вас всех вдруг.

— Что ж, остались бы, — говорит Корнев, — что до меня, я бы был рад.

Он вызывающе смотрит на Наташу, и оба краснеют.

— Смотрите, смотрите, — кричит Маня Корнева, — Вася краснеет! первый раз в жизни вижу… ха-ха!

Все смеются.

— Деточки мои милые, какие ж вы все молоденькие, да худые, да как же мне вас всех жалко! — И старушка Корнева, рыдая, трясет головой, уткнувшись в платок.

— Маменька, оставьте, — тихо успокаивает дочь, — смотрят все.

— Ну и пусть смотрят, — горячо не выдерживает Корнев, — не ругается ж она!

— Голубчик ты мой ласковый, — бросается ему на шею мать.