— Ну, мама, ну… бог с вами: какой я ласковый, — грубиянил я вам немало.

Второй звонок замирает тоскливо.

Начинается быстрое, лихорадочное прощанье. Аглаида Васильевна крестит, целует сына, смотрит на него, опять крестит, захватывает воздух, крестит себя, опять сына, опять целует и опять смотрит и смотрит в самую глубину его глаз.

— Мама, мама… милая… дорогая, — как маленькую, ласкает и целует ее сын и тоже заглядывает ей в глаза, а она серьезна, в лице тревога и в то же время крепкая сила в глазах, но точно не видит она уж в это мгновение никого пред собой и так хочет увидеть. Она судорожно, нерешительно и бесконечно нежно еще и еще раз гладит рукой по щеке сына и растерянно все смотрит ему в глаза.

У Карташева мелькает в лице какой-то испуг. Аглаида Васильевна точно приходит в себя и уже своим обычным голосом ласково и твердо говорит сыну:

— Довольно… я довольна: ты любишь… Бог не оставит тебя… Иди, иди, садись…

Вот они все уж в окнах вагона и опять точно забыли, что чрез минуту-другую тронется поезд.

В толпе провожающих быстро мелькает цилиндр Дарсье.

— Дарсье, Дарсье!

Все, возбужденные, высовываются из окон.

— Едешь?!

— Еду, но без разрешения: сорок рублей всего в кармане!

— Уррра… а-а-а!!! — залпом вылетает из всех окон вагона.

Жандарм опять спешит с другого конца.

— А багаж?

— Ничего!

— У-ррр-а-а-а!

— О-ой! — завывает от восторга Корнев.

Дарсье влетает в вагон, и на мгновенье все лица исчезают в окнах.

Слышны оттуда полупьяные веселые крики и возгласы:

— Кар! Кар!

— Француз!

— Ворона!

— А это видел? — вытаскивает Ларио бутылку водки и колбасу.

— Урра-а-а!

— Господа!! — кричит жандарм.

Все опять бросаются к окнам.

— Виноват!! Никогда больше не буду!! — кричит ему из окна Корнев и корчит такую идиотскую рожу, что все, и отъезжающие и остающиеся, хохочут.