— Только ты все-таки будь осторожен, а то ведь у них язычок тоже хорошо действует.

— А мне что?

— Сконфузят.

— Ну…

— Есть и барышни…

— Конечно, — все дураки, кроме них?

— Послушай, откуда у тебя вдруг эта нотка? не платки же они таскают из кармана… Нет, ты брось это раздражение…

— Можно создать и более реальные интересы…

— Какие?

— Вот поживем, — ответил Карташев.

Корнев пытливо посмотрел на него и раздумчиво пробормотал:

— Дай бог…

— Вася, согласись с одним: у них узко… а все, что узко, то не жизнь… Может быть, я и ошибаюсь, но я не хочу верить на слово — я хочу сам жить и убедиться.

— Но что такое жизнь? Надо же ей ставить идеалы.

— Но взятые из жизни.

— А если эта жизнь мерзопакостна?

— Неужели так-таки вся жизнь мерзопакостна? Я не верю… Я иду в жизнь… ставлю свои паруса, и что будет…

— Без компаса?

— Мой компас — моя честь. Я вчера у Гюго читал: он говорит, что двум вещам поклоняться можно — гению и доброте… Честь и доброта, — Васька, право, довольно и этого!

— Посмотрим… Конечно… А интересно — лет через десять что выйдет из нас? Конечно, жизнь не линейка — взял да провел черту… Я вот думаю: что из тебя выйдет?

Корнев подумал:

— Глупое, в сущности, наше время… Развития в нас настоящего нет… В сущности, туман, большой туман у всех…

На другой день Корнев повел Карташева в кухмистерскую.

Прием ему был оказан такой холодный и пренебрежительный, что даже Корнев смутился.

После двух-трех слов с Карташевым прямо не хотели говорить.

Карташев смущенно уткнулся в газету.

Злое чувство охватило Карташева. В это время в столовую вошло новое лицо, при взгляде на которое Карташев так и прирос к полу.

Это был худенький студент, в грязном потертом вицмундире, на плечах и спине которого была масса перхоти, волосы на голове торчали черной копной, косые черные глаза смотрели болезненно и твердо. Черная бородка пушком окаймляла маленькое хорошенькое лицо, но, несмотря на бородку и мундир, это был все тот же маленький друг его — Карташева, друг, которого он когда-то…