— Что смеетесь?

— Вы неисправимы, милая Аннушка, — сказал Корнев, — вот вам деньги: купите два фунта хлеба и фунт колбасы… самовар поставьте… поняли?

Аннушка взяла деньги и, успокоенная, направилась к двери.

В дверях она остановилась и, весело покосившись на молодых людей, взвизгнув: «Ишь жеребцы стоялые!» — скрылась при новом взрыве смеха.

Аннушка и в продолжение остального вечера не переставала забавлять приятелей своими выходками. В одно из своих появлений, в ответ на новый смех, она подперлась рукой и со вздохом сказала:

— Ну, что ж? я женщина молодая, известно… Что и не погуторить? Муж у меня плохой: хворый да недужный.

И вдруг, перейдя опять в веселый, лукавый тон, она кончила:

— Ишь жеребцы… пра-а…

— Если хочешь, она в своей колоссальности и недурна собой, — сказал Карташев, когда она ушла.

— Ну, — пренебрежительно махнул рукой Корнев.

— Ее бы на арку Большой Морской.

— Вот именно… Что ж, ты так-таки ни с кем и не познакомился в университете?

— Решительно ни с кем, — ответил Карташев.

— А я здесь уже кое с кем свел знакомство.

— Ну?

— Да кто их знает… всё, конечно, наш брат… топчутся они на том же, на чем и мы когда-то…

— Неужели ничего нового?

— Кажется, желание на стену лезть.

— Но ведь это же бессмысленно.

— То есть как тебе сказать…

— Вася, да, ей-богу же, это мальчишество. Прямо смешно… Здесь особенно, в Петербурге, так ясно… Что ж это? Только шутов разыгрывать из себя…

Корнев грыз молча ногти…

— Да, конечно, — нехотя проговорил он. — А все-таки интересная компания, их стоит посмотреть… Оставайся ночевать… Пойдем завтра в нашу кухмистерскую.

— С удовольствием.

— Смутишь ты их разве своим костюмом…

— Что ж такое костюм? Я и перчатки надену.