Алексея Дмитрича Размановского нет дома: подобно Мугришникову, он проводит утро на каторге; но Марья Ивановна не только не тяготится этим отсутствием, но даже отчасти ему рада, потому что Алексей Дмитрич может иногда сказать глупость и испортить все дело. Она еще накануне проведала о намерении Ивана Павлыча делать визиты и, облачившись в шелковое глясе, поднесенное ей, в презент, с заднего крыльца, строителем богоугодных заведений, с утра уселась в гостиной на диван, окруженная своими цыпочками: Agrippine, Aglaé и Cléopâtre

— Как же мы его назовем, Aglaé? — спросила Клеопатра, вертя в руках фарфорового пастушка.

— Я думаю назвать его Anténor, — отвечала Aglaé.

— Ах нет! лучше назвать его Jean! Jean — c’est si joli!

— Ну, полноте же, цыпочки! — прерывает Марья Ивановна, — будет вам играть!

— Ах, maman! когда же нам и поиграть, как не теперь! — отвечает Aglaé.

— Мамасецка! цудная! бозественная! позволь нам поиграть! мы еще дети! — пищит Клеопатра.

В это время Иван Павлыч, соскучив ожидать в зале, кашляет.

— Ах, кажется, тут кто-то есть! Мамаша! это разбойники! — кричит Клеопатра, — мамасецка! голубушка! защити меня!

— Agrippine, посмотри, кто там?

Является Вологжанин и, грациозно округлив руки, подлетает к Марье Ивановне.

— Madame, — говорит он, делая приятный жест шляпой, — j’ai l’honneur de me présenter… Jean de Wologchanine

— Ax, очень приятно! — отвечает Марья Ивановна, улыбаясь своими тонкими губами и прискакивая на диване, — а вы нас застали по-семейному…

— Mais… comment donc, madame

— Прошу покорно садиться! это мои дочери… Agrippine, finnissez done de travailler…

— Vous devez vous ennuyer ici, mademoiselle

— Mais non!