Мать некоторое время стоит на крыльце, пробует, хорошо ли закрыта дверь, потом подходит к окну, заглядывает в него. В комнате темно и тихо. Вот слабо скрипнула кровать, и снова все замерло. Она постояла еще немного и пошла в предутренней темноте, кутая руки в концы платка.

Дул резкий, пронизывающий ветер, с крыш срывался снежок.

На планерку не пошла — поздно, направилась прямо в контору. Вся смена уже была здесь.

Она поздоровалась, стряхнула у порога с себя снег, подошла к столу, стала готовить свой фонарь.

Между сменами всегда бывает небольшое затишье, в это время люди успевают перекинуться шутками, сообщить новости. Но это продолжалось недолго, всего несколько минут, а потом начинали трещать телефоны: поезда мчались по всем направлениям, они не любят стоять, им давай дорогу…

— Что, мать, невеселая сегодня? — спросил у нее старший конторщик. На работе ее все называли ласково — «мать». — Опять сын натворил что-нибудь?

— Мало ли у матери забот, если она мать… — улыбнулась, хотела перевести разговор на шутку, не любила говорить о своих бедах.

— Замуж надо выходить, — полушутя-полусерьезно сказал старший конторщик.

— У всех одно, — отмахнулась, зажгла фонарь, проверила карандаши, взяла книжку натурных листков, стала подкладывать копирку.

Раздался звонок телефона.

— Начинается, — сказал старший конторщик и снял трубку. Он записал что-то на бумажку, объявил: — На седьмой путь тянут Волноваху. Отправление в семь пять. Кто готов?

В смене работало три списчика вагонов, но мать никогда не выжидала, когда кто-то откликнется.

— Я пойду, — сказала она, взглянув на часы: было без двух минут семь.

— Давай, Ковалева!

Она вышла из конторы. Было еще темно, снег валил мокрыми хлопьями, фонари на высоких ажурных столбах светили тускло.

В парке поездов почти не было, только на пятом пути стоял состав — он должен отправляться в семь ноль-ноль. Паровоз уже прицеплен. Взглянула на светофор — горел красный сигнал — и не стала искать тормозной площадки, нырнула под вагон.