Пока Мишка торчал у машины, он порядочно продрог: погода сырая, холодная, вот-вот выпадет снег. Холод забирался в рукава, за спину. Захотелось есть, и он опять подумал — не вернуться ли домой? Обогреться, поесть, а там будь что будет. Если спросит мать, можно сказать, а не спросит — лучше промолчать, может, все обойдется.

Мишка направился домой. Ему показалось, что прошло уже много времени и теперь, наверное, как раз из школы будут идти.

И все-таки домой он пришел рано. Не успел открыть дверь, как Настя спросила:

— Уже из школы? Не было последних уроков? Учительница заболела?

Мишка не знал, что отвечать. Сверкнул на сестру злыми глазами, проворчал:

— Не твое дело.

Настя, вредная девчонка, закусила нижнюю губу, глаза ее заискрились злорадством. Отступив на всякий случай в другую комнату, она прикрыла дверь и пропела в щель:

— Ага! Выгнали из школы? Вот я маме скажу-у-у!

Мишка швырнул в нее ранец. Настя спряталась, и тут же раздался ее голос:

— Злюка. Все равно скажу.

— Попробуй! — пригрозил Мишка. — Только пикни! Костей не соберешь, скелет непричесанный.

Это была самая обидная кличка, какую мог придумать Мишка. Но и этого ему показалось мало, он добавил:

— Не выходи — хуже будет, уродина.

Настя притихла, она хорошо знала своего братца. Мишка не раз бил ее, хотя всегда ему тут же становилось стыдно и жаль сестру. Он готов был отдать ей что угодно, только бы она не плакала. Но Настя в таких случаях обычно всхлипывала до тех пор, пока не приходила мать. И как только мать открывала дверь, она принималась реветь во весь голос.

— Ми-и-ш-ка би-и-л… — тянула она, вытирая кулаком красные от слез глаза.