. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И стряхнула крошки с живота.

У меня - в городе далеком отсюда - живет мой мальчик, и потому я привык спрашивать про детей. Кого встречу, сейчас и спрошу: есть ли дети, как их зовут да какие...

И очень люблю, когда говорят простые бабы. Каждая, когда расскажет, обязательно прибавит против сглазу: - Ну мой, прости господи, здоровенький.

Хотел об этом спросить и Афимью, да стало чего-то неловко, так ушел молча к себе.

Трещит тихо за рамой сосна. Дверь к Афимье открыта. Сидит, точно дерево корнями посажено в стул. И читает местную газету.

Этого никогда не мог понять.

Спросишь.

- Что читаете?

Улыбнется в стенку.

- А новости печатают... Про животных тоже... И спишь после крепче.

Так - каждый вечер - читала на сон.

И вдруг неожиданно прибавит:

- И про попов тоже.

- Ну и как...

- Да што, многово верно.

- А бог?

Пожует пальцы и равнодушно скажет:

- Што жа бог... Без богу только в нашем лесу страшно, у нас елка дерево черное, вредное.

Сыплется день, как песок. А ночь падает холодным камнем. Утром проснешься - выйдешь на крыльцо. Видишь - сквозит сквозь песок легкая слеза, и, укутанное в небо, осеннее солнце сочит мягкий жар, и земля, будто зверь, чуть теплая и потная.

В сенях с утра толчется Афимья, бухтит в воде дымное месиво. Солнце смотрит мне в шею, а за ним и Афимья - белыми, собачьими своими глазами.

- Ну, што, супруга спит...

- Спит.

- Городская птичка. А вот мы с утра за животными. Боров, сволочь, донял, картошку ему вари, стерве. Пущай холод дойдет, обязательно зарежу, што я ему подденка, што ли, смучал...

Так бегут дни, как верный шаг зверей. И сутки разбиты на корма, на звериные сроки: утро, полдень и вечер.