Сижу и смотрю.

Крепкий, как ядрышко, дом. Афимья - домашняя баба, здоровая, с хрустом, как кочан на морозе. Капот на ней в клетку, сытый круглый живот, скользкие губы поджала. Наверно, рот мокрый. А в комнатах ведет такую чистоту, что ни нашаркать нельзя, ни плюнуть, ни бросить окурка, конечно.

И на дворе, точно дома. Боров Хрюшка, Катька - коза и выводок кур. Очень чисто.

- Одолели меня животные. Одолели, што черти. Жрать жруть, а я ухаживай. Завела со скуки, думая развлечение, и не рада так, штобы сдохнули. Работай на их, а прибыля грош, ей-богу, в лавке купила без хлопоту, понюхала - свеженькое, а што тут выдет, бог его знает. Беда.

Афимья утирает руки передником. Смотрит, как пью я чай, а я нарочно пью из стакана; хочется ей налить в блюдце, да стыдно, берет также стакан, оттопырив мизинец.

Думаю - ленивая будто баба...

И спрашиваю.

- А кто же вы будете?

- Мещане калуцкие, заехали мы сюда по должности, как Иван Степанычу, так основалися... Иван Степаныч калуцкие тоже, наша губерьния зеленая, летом ясная, земля растворенная, листвяная, песни играют. А здесь скушно, зимой особо ад крёмешный, вот кабы муж был, а то веселье сидеть одной, а он двести отсюда верст, вот уж третий месяц сидит там, письма мне пишет, мама, пишет мне, Фимушка, скушно мне без тебе, и пища неподходящая, сготовить не могут. А куда уедешь - животные держут, так и живем вот розно, и не знаю, когда приедет.

- Кто же он будет там?

- В кооперативе он будет, торгует всякой товар, от дегтю до калоши, как известно - провинция. Он артельщик бывшой. Бароновской артели.

- И давно вы, Афимья Ивановна, замужем?

- Давно - и... забыла.

Перебрав губою, что тряпкой, считает:

- Тринадцать нынче будет годов, вот... Так и горюем тринадцать годов. Ничего, хозяйство справное, и напито, и наедено, и одежой не бедовали никогда. А вы много ли жалованья получаете?