Я к ночнику, он за мной и, рук с плеч не раскрестив, ликом завосковелым к свету. А потом: "Тронь, дедушка, за ресницы: застеклило что-то, еще заплутаюсь и дороги к домовине своей не найду. Ох, пора мне, пришли мои сроки, пора". И в раскрытую дверь как пришел, так и ушел. Посмотрел я вслед: сумерком все заволокло, ударили встречные звоны. "Поспеет,- думаю,- или не поспеет?"

Повечерело. Дверь на крюк. Молитвы отчитав, лег я и хочу на ночничок дунуть, как опять там за дверью: шорх. "Ишь ты, неладная его носит". Но .только делать нечего - открываю. "Не поспел?" - "Не поспел,- отвечает,прихожу, а уж могилу мою лопатами заровняли". "Непорядок,- думаю,- но только контора уже закрыта, придется до утра".

"Что же в дверях стоять,- говорю,- избу холодить, будь незваным гостем, ложись уж, господь с тобой, там в сенцах у стены: тесновато, но не обессудь, в гробу и того теснее". И рогожки ему бросил. Легли. Проснулся я о полуночи, может, сон это все, и хотел на другой бок, но только тут почуял: тленью тянет. "Эге,- думаю,- видно, снами от этакого не оборониться". И, засветив ночничок,- все равно глаз мне с незваным не сомкнуть,- в сенцы. "Ну, как там тебе?" - "Спасибо",- и, вздохнув тяжко, молчит. "Евангелие над тобой читали?" - спрашиваю. "Нет". - "Ну, вот то-то же", - и, по силе грамоты, книгу раскрыв, зачитал я над ним. Только вижу, слушает он, слушает, а потом: "Умилительно это, дедушка, но мимо правды". Ну, тут уж я не стерпел: "Твое дело покойничье лежать - и ни бровью, ни ухом, а он туда же, с алтыном под полтину. Чина своего не блюдешь". Замолчал и не шелохнется. А тут и утро. "Ну, вставай,- говорю,- пойдем закапываться".- "Тяжко мне, закостенило всего".- "Вставай-вставай, сам напутал, иди и распутывай: нечего". Тяну его за руки и плечи - и что же, подается, несгибень заледенелый, встает вслед за мной и ногами о землю, как ходулями: тык-тык.