Пришли в контору. "Так и так",- говорю, а конторские на смех и, как вы вот: "Из ума выжил, дед",- и из ворот прочь и меня и его. "Ишь, лодырь, перемигиваются, - в покойники наниматься вздумал; проваливай, откуда пришел".

"А откуда ты пришел?" - за ворота выведши, спрашиваю. "Кривоколенный, квартира 39, а дому моему нумер..." Ну, что ж, подсадил я его - под скрещенные руки - на трамвай, а там уж народ и сам: "Граждане, вперед", "Пройдите, граждане", - на себе понес: им что живой, что мертвый, все равно. Взошел и я и к уху чьему-то: "Уступите место покойничку". Тот шарах, а я моему незваному коленки подогнул (еще туже скостенели), спиной его к скамье, и затрясло нас всех. Ну, нога за ногу, нога за ногу, пришли мы на Кривоколенный. Лестница. "Не могу,- говорит,- пусть спустятся и внесут". Вижу, и впрямь трудно ему. Прислоня к стене, поднялся я - от нумера к нумеру: 39. Звонюсь - открывают: "Не дохоронили вы жильца, - говорю, получайте обратно".- "Какого жильца, откуда?" - "Известно, откуда: с кладбища. Насилу довез; внизу дожидается". И - как закричат на меня в десять голосов: "Да он пьян! Из ума выжил, не видите! (Вот как вы давеча.) Звоните в Антирелигиозное, пусть-де его заберут, куда надо! Тут и живым друг на дружке, а они еще с кладбищ полезли! Вон, шарамыга, пока поленом ног не перешибло!"

Делать нечего, ну их, вернулся я к бесприютнику своему, тронул плечо и говорю: "Пойдем дале". А он уж,- и челюсть у него свисла, и глаза белы, шепчет тихмя: "А может, это уже душа моя по мытарствам идет?" - "Где там, говорю,- мытарства впереди, под крестом ждут мытарства-то, а это у нас жизнь прозывается..." Ну, долго про все.