- До звонка с того света, - как шутит он сам.

- А сердце пошаливает у Шалуна, - говорит Инга, выслушивая мужа. - Уже не тот медведь. Можно бы, пожалуй, и не хорохориться...

- Ты мне это уже лет десять говоришь, - сердится Мещеряков. - У меня каучуковое сибирское сердце. Лет на восемьдесят хватит. А дальше уж и не интересно. Все-таки свиньи мы, что не съездили к Верочке, - говорит он будто бы без всякой связи.

- Она в Сочи. Звонила мне, что улетает послезавтра в Сочи, усмехнулась Инга. - Вдова, словом, не теряет время.

После этого разговора Мещеряков уже не вспоминал о Верочке. Но однажды, опять же глубокой осенью, проходя по Суворовскому бульвару, вдруг услышал:

- Дима, здравствуй.

Мало осталось на земле людей, которые могут так окликнуть Мещерякова, но он все-таки оглянулся и увидел Верочку. Она вышла, должно быть, из универсама с сумками.

- Ну что ты на меня так смотришь? Не узнал? Я старенькая?

- Не сказал бы, - пожал плечами Мещеряков.

Перед ним стояла, чуть покачиваясь на высоких каблуках, великолепная женщина в светлых, взбитых на лбу волосах, в цветастой шляпе, чуть сдвинутой на затылок.

- А у меня в сумке филе трески. Дукс всегда говорил, что Димка любит треску больше, чем женщин. Правда?

- Не знаю. Давно уже не пробовал треску. Она куда-то исчезла. Говорят, ее всю выловили...

- А я вот сейчас ее поймала. Сразу три килограмма. Поедем ко мне. Садись. У меня вон "Москвич". Надеюсь, поместишься? О, какой ты громадный! Я давно не видела тебя. Даже забыла, какой ты. Не туда. Садись со мной рядом. Кстати, ты ведь не был у нас на новой квартире...

Вера Тимофеевна заботливо, как маленького, усадила огромного Мещерякова не переднее сиденье. И, захлопнув дверцу, села за баранку.

- Дукс так и не успел устроить новоселье, - говорила она, переключив на третью скорость и отдавшись движению. - А как он мечтал собрать всех-всех на новой квартире. Вот это был действительно старинный по духу сибиряк.