- Да, сибиряк, - улыбнулся Мещеряков. - Все мы в свое время убежали из Сибири. Погнались после войны за белым батоном. Ведь тогда батоны белые были чуть ли не в одной Москве. А сейчас, вот недавно под Сургутом я вошел в тайгу. Только наступил на будто лакированный брусничный листок, едва не заплакал. Дурак, мол, дурак. Вот, мол, где надо было жить. Или уж кончать жизнь. Белый батон того не стоил...

- "Да при чем тут белый батон? - возразила Вера Тимофеевна. - Ты сам на себя наговариваешь. А о Сибири он тоже тосковал.

Мещеряков молчал, но ему было приятно все, что говорила Верочка о своем покойном муже. Эти слова как бы по-особому сближали Мещерякова с ней, как бы опровергали то, что они с Ингой подумали на кладбище о ее холодности.

- Дукс просто за уши тянул меня к свету, - говорила она. - И сейчас мне, знаешь, дорого все, что хоть отдаленно напоминает о нем. Ты не представляешь, как я рада, что встретила тебя. Это такой презент судьбы, как любил говорить Дукс.

- И вроде приключение? - озорно блеснул глазами Мещеряков.

- Ну, что же, - так же улыбнулась и Вера Тимофеевна. - Должны же быть незапланированные приключения и у не очень молодых людей.

- Все это хорошо, - мгновение спустя посерьезнел Мещеряков, - но как-то неловко, что Инга...

- И Инге твоей я сейчас же из дома позвоню. Скажу, что взяла в плен ее мужа. И муж еще вполне исправный. В прекрасном состоянии. Пусть Инга едет, выручает мужа. Мужьями по теперешним временам не бросаются.

Вера Тимофеевна крутила баранку и смеялась, обнажая ровные белые зубы. И от нее исходил неназойливый, нежный запах духов, чем-то напоминавший Мещерякову детство, даже, может быть, бабушкин садик в Иркутске на Иерусалимской горе и сухие травы, что оставляла бабушка на зиму, заткнув огромные пучки за киоты икон.

4

Очень красивые, удобные для жилья дома появились недавно на юго-западе Москвы. И вот у одного из таких домов остановила свой "Москвич" Вера Тимофеевна.