- Да что это вы все на дверь смотрите да на часы, - не выдержала Оля. Вы уж за Короленкова не волнуйтесь. У них там свои любезности. Вернется ваш Короленков.

- Я и не волнуюсь...

- Чтой-то вы скучный какой...

- Это я спросонья...

- Столько бежали и не проснулись?

- Надо было больше бежать. На трамвае не стоило ехать.

Тут Оля, видно, поняла, что резкими словами она многого не достигнет, и сразу стала более душевной и доброжелательной. И разговор у нас пошел. Мы обменялись мнениями о Фишере и Спасском и о том, сколько денег каждый из них получил, поделились догадками, почему Доронина ушла из МХАТа и что она еще выкинет, не уедет ли куда в Можайск, говорили и о модах и о продуктах, в частности о гречке. Умный разговор сближал нас, скоро Оля уже сидела рядом и пыталась из рук накормить меня бисквитным тортом. Из-за лишних движений кусок этого гнусного торта упал на мои бежевые брюки и испачкал их кремом и вареньем. Что мне было теперь делать! Мы боролись с пятном горячей водой, солью и химикатами, толку было мало. Попробовал я забинтовать ущербное место широким бинтом, но на ноге у меня появилось черт знает что, какая-то порочная подвязка из эпохи канкана и фонографов Эдисона. Я был сердит. Порой в очистительных хлопотах я чувствовал прикосновение ласковых рук, но пятно действовало на меня сильнее. Лучше бы уж я по ошибке сел в семнадцатый трамвай и уехал в Медведково!

Тут появились Короленков с Женей.

- Пора, - сказал мне Короленков.

- Я уж вижу, - проворчал я.

- Вы на меня обиделись? - спросила Оля.

Вид у нее был такой печальный, что мне стало ее жалко.

- Он всегда хмурый, - сказал Короленков. - Он тяжелый на подъем. Нужно время на то, чтобы его растормошить.

- До завтра, - улыбнулась мне Оля с надеждой.

- До завтра, - сказал я.

В трамвае я усердно прикрывал пятно руками.