- Дома! - рассмеялся Эдя и, поглядев на меня, повертел пальцем у виска. - Дома у нас жены.

- Витя, убери газету! - сказал Москалев голосом жены. - Какой пример ты подаешь за едой сыну!

- Да, Витя, - согласился я. - Жена у тебя тигра.

- Чем меньше мы бываем с ними, - сказал доверительно Эдя, - тем оно вернее... А газеты-то мы выписываем...

- Еще чехлы к мебели заставит прибивать. Или шубу колонковую выгуливать на балконе. Или хуже того - надевать пододеяльники, а углы у них склеились, бьешься, бьешься и все на свете проклянешь!

Насчет пододеяльников я не мог не согласиться с Москалевым... Но вот мы были уже у моего дома, я встал, а они с Эдей понеслись дальше, и снова я увидел на их спинах хорошие слова: "У нас здоровыми должны быть не многие, а все". Грустный, я прощался с милыми моему сердцу спортсменами.

На следующий день я совершил мужественный поступок. Я побежал один. А ну их всех, решил я.

Сначала я робел и спотыкался, а потом забыл обо всем. Утро было чудесное, сухое, желтые листья устилали ставшую твердым камнем грязь. Шаги мои были упруги, за три дня я привык к бегу, да и раньше когда-то я любил бег. Мышцы ног поначалу болели после прошлых пробежек, но такая боль была приятной, стало быть, мышцы крепли. А потом и боль прошла. Все было прекрасно теперь - и голубое с седой печалью осеннее небо, и тихие переулки Останкина, и мой бег, легкий, как полет, и сам я, видимо, красивый и сильный сейчас, и радостная свирель, будто бы летевшая невидимой надо мной и жаворонком удивлявшаяся моему бегу.

- Смотри, смотри, чучело-то какое бежит! - услышал я и обмер.

Ранний школьник, портфель бросив под ноги, стоял и показывал на меня пальцем:

- Вон, вон, дядька бежит, геморрой лечит!

Что я тут мог? Оказать мальчику, что он не прав, что пионеры таких и слов знать не должны, что пусть геморрой лечит его отец, или просто надавать негодяю по шее? Ничего я не сделал. Просто с трудом добежал домой, и все. Свирель утихла, кто-то разломал ее об колено и выкинул в Останкинский пруд.