А граф-хозяин отвечает, что для него этакое суждение даже странно.

- После того, - говорит, - если я сам так поступать начну, то что же я от людей могу требовать? Аркашке сказано, что я так положил, и все это знают, и за то ему содержанье всех лучше, а если он когда дерзнет и до кого-нибудь, кроме меня, с своим искусством тронется, - я его запорю и в солдаты отдам.

Брат и говорит:

- Что-нибудь одно: или запорешь, или в солдаты отдашь, а водвою (*7) вместе это не сделаешь.

- Хорошо, - говорит граф, - пусть по-твоему: не запорю до смерти, то до полусмерти, а потом сдам.

- И это, - говорит, - последнее твое слово, брат?

- Да, последнее.

- И в этом только все дело?

- Да, в этом.

- Ну, в таком разе и прекрасно, а то я думал, что тебе свой брат дешевле крепостного холопа. Так ты слова своего и не меняй, а пришли Аркашку ко мне моего _пуделя остричь_. А там уже мое дело, что он сделает.

Графу неловко было от этого отказаться.

- Хорошо, - говорит, - пуделя остричь я его пришлю.

- Ну, мне только и надо.

Пожал графу руку и уехал.

8

- А было это время перед вечером, в сумерки, зимою, когда огни зажигают.

Граф призвал Аркадия и говорит:

"Ступай к моему брату в его дом и остриги у него его пуделя".

Аркадий спрашивает:

"Только ли будет всего приказания?"

"Ничего больше, - говорит граф, - но поскорей возвращайся актрис убирать. Люба нынче в трех положениях должна быть убрана, а после театра представь мне ее святой Цецилией".

Аркадий Ильич пошатнулся.

Граф говорит:

"Что это с тобой?"

А Аркадий отвечает:

"Виноват, на ковре оступился".

Граф намекнул:

"Смотри, к добру ли это?"

А у Аркадия на душе такое сделалось, что ему все равно, быть добру или худу.

Услыхал, что меня велено Цецилией убирать, и, словно ничего не видя и не слыша, взял свой прибор в кожаной шкатулке и пошел.

9

- Приходит к графову брату, а у того уже у зеркала свечи зажжены и опять два пистолета рядом, да тут же уже не два золотых, а десять, и пистолеты набиты не пустым выстрелом, а черкесскими пулями.