Графов брат говорит:

"Пуделя у меня никакого нет, а вот иве что нужно: сделай мне туалет в самой отважной мине и получай десять золотых, а если обрежешь - убью".

Аркадий посмотрел, посмотрел и вдруг, - господь его знает, что с ним сделалось, - стал графова брата и стричь и брить. В одну минуту сделал все в лучшем виде, золото в карман ссыпал и говорит:

"Прощайте".

Тот отвечает:

"Иди, но только я хотел бы знать: отчего такая отчаянная твоя голова, что ты на это решился?"

А Аркадий говорит:

"Отчего я решился - это знает только моя грудь да подоплека" (*8).

"Или, может быть, ты от пули заговорен, что и пистолетов не боишься?"

"Пистолеты - это пустяки, - отвечает Аркадий, - об них я и не думал".

"Как же так? Неужели ты смел думать, что твоего графа слово тверже моего и я в тебя за порез не выстрелю? Если на тебе заговора нет, ты бы жизнь кончил".

Аркадий, как ему графа напомянули, опять вздрогнул и точно в полуснях проговорил:

"Заговора на мне нет, а есть во мне смысл от бога: пока бы ты руку с пистолетом стал поднимать, чтобы в меня выстрелить, я бы прежде тебе бритвою все горло перерезал".

И с тем бросился вон и пришел в театр как раз в свое время и стал меня убирать, а сам весь трясется. И как завьет мне один локон и пригнется, чтобы губами отдувать, так все одно шепчет:

"Не бойся, увезу".

10

- Спектакль хорошо шел, потому что все мы как каменные были, приучены и к страху и к мучительству: что на сердце ни есть, а свое исполнение делали так, что ничего и не заметно.

Со сцены видели и графа и его брата - оба один на другого похожи. За кулисы пришли - даже отличить трудно. Только наш тихий-претихий, будто сдобрившись. Это у него всегда бывало перед самою большою лютостию.