Серое городское небо сплошь было усыпано звездами, лишь над крышей соседнего дома зависла туча. Черная, плотная и объемная в центре, по краям она ветшала, и, как поношенная одежда, вся была в бахроме. Бесчисленные ее отростки, какие длинные и широкие, какие едва приметные, но все заостренные и причудливо изогнутые воздушным потоком, тянулись к какой-то одной точке против его окна.

Присев над кроватью, он пошарил рукой, словно проверяя, не появилась ли на постели опасность, затем сел на краешек, осторожно прилег на бок, не спеша, поочередно уложил ноги, медленно повернулся на спину - он привык спать на спине - и прислушался, как расслабляются мышцы. Лицо его отражало сосредоточенность, деловитость и недовольство, что давно было его обычным выражением, и лишь тревога, и, даже, пожалуй, не тревога, а полное углубление в себя, когда важны не внешние, а внутренние шорохи, одним мазком меняло его облик.

Он лежал в той же позе, в какой застало его пробуждение, и глаза по-прежнему жили своей, не его, волей и все возвращались к окну, словно видели в туче нечто иное, чем скопление водяных капель. Он глянул на тучу повнимательней и нашел, что она своей конфигурацией похожа на рваную рану; вот и причина на бессознательном, так сказать, уровне, или на уровне подсознания, теперь это модно.

С подушки видна была не вся туча, лишь край ее и отросток, крупный, толстый, на конце как бы с набалдашником. Атмосфера жила своей стихией, и отросток на глазах мельчал, светлел, растворялся.

С усилием, он отвел глаза от окна прочь, в глубину комнаты. Обычно, он не придавал значения тому особому порядку в доме, который жена называла уютом, всем этим кашпо, подсвечникам, микрополкам, что, не имея никакого практического применения, лишь собирали пыль, и ценил один порядок - чистоту и прибранность, но сейчас уют вдруг оказался ему не то что необходим, но желателен, как стакан горячего чаю в сырую погоду: от привычной домашней обстановки исходили покой и уверенность в завтрашнем дне.