"Ты на них словно на музыкальном инструменте играешь. Маэстро ты мой..." "На таком инструменте только мертвый откажется поиграть, - зарывался он в меня лицом. -- Я тебя и заметил в первый раз только из-за твоего бюста. Глаз не оторвать, когда ты даже одетая просто идешь по коридору или по аудитории. Черт побери, думаю, вот бы ее с такой грудью в купальнике увидеть! А потом представил, что ведь кто-то же на них и без купальника смотрит. И не только смотрит, но проверяет на упругость. Вот бы мне так!.." "И как проверка?" -- победно спрашивала я. "Тебе лишь бы смеяться." "Просто ты так потешно вздрагиваешь когда я касаюсь твоих ног коньками."

"А не кажется ли вам, Смирнова, что сношение в коньках вообще извращение? -- поправлял он воображаемое пенсне. -- Как это вяжется с моральным кодексом строителя коммунизма?" "Нам, Смирновой, кажется, что в моральный кодекс надо внести поправку: сношение без умеренного извращения, как манная каша без соли, Феликс Эдмундович." "Ильич." "Кто это тут Ильич?" "Я Феликс Ильич." "Прошу прощения, Владимир Ильич, но вы вашими дурацкими коньками сейчас своей революционной подруге что-нибудь интимное поцарапаете..." "Отлично, завтра поедем на дядину дачу и будем любить друг друга в лыжах."

***

Этот последний учебный год прошел, как лихорадочный сон. Маме пришлось соврать, что я исчезаю на ночь на приработок. Деньги "для отчетности" давал Феликс. "Тебе не кажется, что ты спишь с продажной женщиной?" - спрашивала я, принимая очередную купюру. "Отнюдь. Все для конспирации." "А может раскрыться маме? Сделай мне предложение -- и все станет легальным." "Я же сказал -- мы поженимся только после того, как я представлю тебя своим родителям." "А моя мама не в счет?" "Ну, по-моему, твоя мама меня не очень жалует." "Она тебя просто боится, как огня. Ты ей напоминаешь начальство, а она пасует перед каждой шишкой." "Тем более надо тебя познакомить с моими стариками. Вот уж кто никакого начальства не боится."