Василий Викторович по-прежнему смотрел на следователя молча, ждал объяснений; и, не услышав положенного "Чем могу быть" и не получив приглашения зайти, юноша протиснул свое тельце между стеной и Василием, прошел в комнату, бесцеремонно оглядел и неприбранную постель мужа, и косметику Аллы Геннадьевны, разбросанную на тумбочке, и нераспечатанные бутылки коньяку и шампанского на табуретке у окна.

- Ну, как к себе домой, - сказала Алла Геннадьевна с неприязнью оттого, что юноша медлил с сообщением, и от страха сообщение услышать.

Юноша вновь огляделся, теперь ища, где присесть, но одна табуретка была покрыта салфеткой, и на ней стояли вино и посуда, на другой лежали глаженые вещи (в шкафу не было полок, лишь палка для вешалок); присесть на кровать без приглашения юнец, видимо, не решался, а Алла Геннадьевна молчала, не нравился ей этот парень, что для приличия не сказал от порога даже краткое "Можно", а прошел в комнату, как с ордером на обыск и арест.

Перестав озираться в поисках несуществующего стула, юноша строго посмотрел на стоявшего у входной двери Василия Викторовича, затем на стоявшую у балконной двери Аллу Геннадьевну, и, быстро поворачивая голову то к одному, то к другому, спросил тоном, что так и называется: прокурорским:

- Что вы знаете об убийстве Зотовой Анастасии Федоровны?

Оба в ответ молчали, и смотрели не на следователя, а друг на друга, и каждый думал, что он впервые слышит это имя, но, может быть, она знакомая другого или близкая родственница, которую всегда называли домашним именем, скажем, тетя Ната.

Андрей Андреевич с удовлетворением оглядел чету, застигнутую им явно врасплох, и спросил строго:

- Убили вчера вечером, ориентировочно часов в двадцать. Где вы были в это время?