"Прервал писание, ходил по комнате, думал и, кажется, в тысячный раз решил;

"иду!" Завтра утром, может быть, проснувшись, подумаю: "вот вздор! Зачем же мне идти: у нас огромная армия". А вечером опять буду перерешать. Потом пойду на компромисс: "лучше пойду санитаром". Так каждый день: колеблюсь, решаю, отчаиваюсь " и ничего не делаю.

Другие, по крайней мере, работают на пользу раненых. Я тоже был раз на вокзале. Одного раненого пришлось отнести в перевязочную. При мне сняли повязку, и я увидел на его ноге шрапнельную рану в пол-ладони величиною: все синее, изуродованное, изрытое человеческое тело; капнула густо кровь. Доктор сбрил вокруг раны волосы. Фельдшерица готовила повязку. Двое студентов тихонько вышли. Один подошел ко мне, бледный, растерянно улыбаясь, и сказал: "Не могу этого видеть". Раненый стонал. И вдруг он жалобно попросил: "Пожалуйста, осторожней". Я чувствовал содрогание, показалось, что это ничего, и я продолжал смотреть на рану, однако не выдержал. Я почувствовал: у меня кружится голова, в глазах темно, подступает тошнота. Я б, может быть, упал, но собрался с силами и вышел на воздух, пошатываясь, как пьяный.

И это может грозить " мне. Знать, что эта рана на "моей ноге"... И как вдруг в ответ на это в душе подымается безудержно радостно-сладкое чувство: "мне не грозит ничего", тогда я знаю: "я " подлец!"

"Сейчас мне пришли в голову стихи: "О, вещая душа моя... О, как ты бьешься на пороге как бы двойного бытия!.." Перелистал Тютчева, чтобы найти их. И строки разных стихотворений как будто делали мне больно, попадая на глаза. Там каждая строчка одушевленная и именно болью страшно заразительной. " Я не ставлю себе целей внешних. Мне безразлично, быть ли римским папой или чистильщиком сапог в Калькутте, " я не связываю с этими положениями определенных душевных состояний, " но единая моя цель " вывести душу мою к дивному просветлению, к сладости неизъяснимой. Через религию или через ересь " не знаю".