Лариса Игоревна тотчас встала из-за стола.

- Извини, дорогой. Работа. Это у нее... Это у Аллы .

Лариса Игоревна - и за ней все еще ворчащий Тартасов - направились из кабинета в комнаты. И сразу в ту, где не смолкал протестующий вопль рыженькой Аллы.

У нее и был тот клиент, вообразивший себя современным художником. Юнец, вообще говоря, был симпатичен. Правда, мордат и слишком пьян. В костюме-тройке (верхняя половина) и в трусах-бермудах (низ)... Он расписывал Аллу, и впрямь не выпуская из обеих рук кисточек, на кончиках которых влажно играли краски синяя и желтая. Алла, голая и разрисованная, протестуя, нет-нет вскрикивала: ей холодно! холодно!

- Перформенс... - выговорил молодой творец. Мягкими линиями (нежно и чувственно) он изобразил на ягодицах Аллы по птичке и теперь, кажется, хотел лишь усилить тона. Жизнеподобие - душа перформенса. Идея, как стал художник уверять Тартасова, состояла в том, чтобы в минуту близости, при интимных и все нарастающих движениях, нарисованные на ягодицах птички ожили - то расставаясь, то сближаясь. Целуясь клюв в клюв.

- Жизнеп-п-подобие...

- Исключено. Это - ляп, - Лариса Игоревна сурово его перебила.

Алла, чувствуя поддержку, тут же опять завопила: краски холодили ей зад.

- Ляп! Ляп!.. Я замерзла! застыла!

- Чудовищно! - Лариса Игоревна указывала на ручейки красок с ягодиц Аллы. Потеки по ногам - до самых пяток.

Юнец, пьяненький, слов Ларисы Игоревны не вполне разбирая, но полагая, что они в его пользу (клиент всегда прав), шагнул к Алле еще ближе. Склонился к ее левому бедру. Помахивая сразу обеими руками (обеими кисточками), он прорисовывал птичий интим.

- Повернись же, лярва, - попросил он с некоторой даже ласковостью.

Как-никак, а юный художник дерзал. Вопрошал вечной тайны. (На ляжках скромной тихой бляди он рисовал двух голубков.) Что тут такого? - думал Тартасов, поощрявший молодых в искусстве. - Клювами друг к дружке.