"Да не бойтесь, не бойтесь, меня смерть нисколько не стращает". Она вдруг приподнялась и оперлась на локоть. "Теперь... ну, теперь я могу вам сказать, что я благодарна вам от всей души, что вы добрый, хороший человек, что я вас люблю..." Я гляжу на нее, как шальной; жутко мне, знаете... "Слышите ли, я люблю вас..." - "Александра Андреевна, чем же я заслужил!" - "Нет, нет, вы меня не понимаете... ты меня не понимаешь..." И вдруг она протянула руки, схватила меня за голову и поцеловала... Поверите ли, я чуть-чуть не закричал... бросился на колени и голову в подушки спрятал. Она молчит; пальцы ее у меня на волосах дрожат; слышу: плачет. Я начал ее утешать, уверять... я уж, право, не знаю, что я такое ей говорил. "Девку, - говорю, разбудите, Александра Андреевна... благодарю вас... верьте... успокойтесь". - "Да полно же, полно, - твердила она. - Бог с ними со всеми; ну, проснутся, ну, придут - все равно: ведь умру же я... Да и ты чего робеешь, чего боишься? Подними голову... Или вы, может быть, меня не любите, может быть, я обманулась... в таком случае извините меня". - "Александра Андреевна, что вы говорите?.. я люблю вас, Александра Андреевна". Она взглянула мне прямо в глаза, раскрыла руки. "Так обними же меня..." Скажу вам откровенно: я не понимаю, как я в ту ночь с ума не сошел. Чувствую я, что больная моя себя губит; вижу, что не совсем она в памяти; понимаю также и то, что не почитай она себя при смерти, - не подумала бы она обо мне; а то ведь, как хотите, жутко умирать в двадцать пять лет, никого не любивши: ведь вот что ее мучило, вот отчего она, с отчаянья, хоть за меня ухватилась, понимаете теперь? Ну не выпускает она меня из своих рук. "Пощадите меня, Александра Андреевна, да и себя пощадите, говорю". - "К чему, - говорит, - чего жалеть? Ведь должна же я умереть..." Это она беспрестанно повторяла. "Вот если бы я знала, что я в живых останусь и опять в порядочные барышни попаду, мне бы стыдно было, точно стыдно...