От Лиды пришло письмо: фельдшер повел своих на восток.

Немцы вошли в город тихо, без боев. Анищенко взял давно уложенный чемодан, надел брезентовый дождевик и покинул гостиницу.

По улице Артема ехали мотоциклисты. Анищенко побоялся выходить, переждал за стеклянной дверью. Его била дрожь.

Город опустел. Дома остались без хозяев. Со стороны вокзала доносились выстрелы. Не понимая, куда он идет, Николай Антонович подошел к дому, где жил с Лидой раньше.

Где была сейчас его семья? Люди стали одиноки и слабы.

Он поднялся на второй этаж, отпер своим ключом дверь и утешился тем, что есть крыша над головой.

Надо было жить. Сначала он выменял за костюм и туфли большой кусок сала, десяток луковиц и ковригу ржаного хлеба. Он сидел дома, листал инженерные справочники Хютте, хотел думать о своем комбайне - его работоспособность осталась за порогом лета сорок первого: Анищенко отупел.

А продукты кончились. На стенах домов были приказы комендатуры об обязательной регистрации жителей Юзовки на бирже труда. Сталино превратилось в Юзовку. На базаре было опасно появляться - облавы. Анищенко отнес туда четыре рубахи и больше там не показывался.

Он ходил по окраинам города, высокий, злой, на нем был брезентовик, сапоги и спецовочные штаны. Из-под кепки глядело небритое лицо бродяги. Он не ел второй день.

Возле шахты между двумя морщинистыми акациями стояла немецкая кухня. С шахтного двора доносился глухой металлический звук. "Восстанавливают, гады", - мелькнуло у Анищенко. И он, еще не понимая своего состояния, в каком-то ослеплении, подавившем привычную осмотрительность, быстро зашагал, почти побежал к шахте. Он затопил ее одной из первых, он работал здесь на практике - шахта принадлежала ему, как и все донецкие шахты.