...Кто-то кричал сверху, кому-то кричали снизу. Кто-то подходил к Степану Степановичу, и они долго убеждали в чем-то друг друга, без конца размахивая руками. Роман не только слышал отдельные слова: "вентиль", "трясушка", "выпарка" - они его и волновали.

В паузах, когда Степан Степанович отходил на минутку, возле вестонок становился Митька. Роман никогда не видел его таким. Лицо товарища наполнялось сосредоточенностью, хвастливой самоуверенностью. Он задавался перед Романом: вот, мол, я какой, могу самостоятельно стоять у агрегата. Но Роман на него не сердился и не обижался, разве что немного завидовал.

- Тут главное - поймать миг, когда сахар дозреет, - говорил Митька, наверно повторяя слова своего отца.

В аппаратах что-то щелкало, и белая масса тихо, как марля, падала вниз. А в центрифугу лилась желтая маслянистая жидкость.

- Знаешь, какая здесь сила! Тридцать тысяч оборотов в минуту!..

Липкая жидкость белела и дозревала и снова осыпалась теплым снегом неведомо куда.

- А можно мне? - несмело спросил Роман.

Митька оглянулся на отца и, увидев, что тот увлекся разговором, кивнул: становись.

Роман подошел к пульту, поднял руку, и... она повисла в нерешительности.

- Давай!

Митька дернул на себя рычаг - заслонка неуверенно поплыла вверх.

- Обороты!

Роман дотронулся до синей кнопки. Коричневая масса вдруг прижалась к стенам, словно испугалась Романова жеста, из глубины машины вырвалось скулящее жужжание - действительно испугалась, даже плачет!

Роман засмеялся, и Митька засмеялся, увидев такое удовлетворение на лице товарища.

Жидкость потихоньку белела.

- Воду!

Роман дал воду, и мелькающий крут засеребрился, словно умытый росой.