Утром 17 декабря за ним приехали. Из камеры вывели бледного, щупленького мужчину. В тусклом свете тюремных ламп лицо Буковского напоминало серую гипсовую маску и только глаза были живые, тревожные... О чем он думал в те минуты, диссидент, "хулиган", непроходящая головная боль советской верхушки? Об обмене, о будущей эмиграции, о стране, которую покидает. Она не очень приветлива была к нему - тюрьмы да лагеря, и все-таки его Родина.

А может, размышлял о человеке, который ждал его в конце коридора с наручниками? Может быть...

Буковский протянул руки, на запястьях щелкнули металлические обручи. Он слегка поморщился. Берлеву стало жаль арестанта.

- Давят, что ли?

"Пожалел волк овцу", - подумал, небось, Буковский, но все-таки нехотя кивнул:

- Давят...

Николай Васильевич достал из кармана носовой платок, разорвал пополам, подмотал под наручники. Буковский чуть заметно усмехнулся:

- Я еще вчера понял, что вы не из милиции.

- То есть как - не из милиции? - пытался сыграть искреннее удивление Берлев, окинув взглядом свою новую, с иголочки, милицейскую форму.

- Нет, - упрямо качнул головой Буковский, - воспитание другое. Эти за пять лет со мной ни разу не поздоровались. А уж чтоб посочувствовать... Голос его сорвался.

Они вышли в тюремный дворик, сели в "рафик". Берлев и Ивон рядом с Буковским, Леденев и Коломеец - напротив. Теперь путь лежал в Чкаловское. По дороге забрали мать и сестру Буковского, потом племянника. Мальчик лежал в онкологическом отделении больницы, был тяжело болен, но диссидент настаивал: племянник должен лететь с ними.

Разрешение получено, и бойцам группы "А" оставалось лишь исполнить свою миссию: доставить Буковского в Цюрих, а оттуда забрать Корвалана.

Вылетели ближе к полудню. После пересечения границы Берлев снял с Буковского наручники, предложил перекусить.