-- Знаете, -- сказал он, -- отец так хотел, чтобы я стал фрезеровщиком.

-- Вы могли стать кем угодно, -- проворчал Эйзенштейн. -- От пастуха до члена правительства. Но при виде сцены у вас бы текли слезы.

-- Я и сейчас от этого не застрахован, -- признался дед.

-- Еще бы, -- самодовольно усмехнулся мастер. -- Ты же мой ученик! Калиненко помнишь? Он ушел с первого курса. Я вовремя объяснил ему некоторые вещи. В частности, сказал: "Молодость проходит, и человек сознает, что можно жить, так и не сыграв Гамлета". Я сказал это ему, а не тебе, Володя, ибо чувствовал -- ты меня все равно не поймешь.

По существу, Эйзенштейн обвинил деда в легкой форме идиотизма. Кратко она выражается словами: "Не от мира сего". Диагноз ставится широко. Его заслуживает как метящий в Наполеоны, так и сосед по коммунальной квартире, привыкший делать утром зарядку.

-- Недавно он меня навестил...

-- Кто? -- встрепенулся дед.

-- Калиненко... Процветает человек. В Москву его перевели.

-- Чем же он занимается? -- ревниво поинтересовался бедолага Карандышев.

-- По хозяйственной части.

Эйзенштейн догрыз яблоко. Рассеянно вертел огрызок.

-- В следующий раз принесите мне бумаги, Володя. -- Он кивнул на столик. -- Впервые за сорок восемь лет у меня появилась возможность осмыслить происходящее. Понять, зачем и как я жил. Разобраться в собственных поступках. Знаете, что я понял? Что ничего не понимаю. Снял десяток фильмов, но по-прежнему глуп, как мальчик из города Риги.

И тут дед почувствовал, насколько сильна его привязанность к мастеру. И, с ужасом глядя на воспаленное болезнью лицо, подумал, что видит его последний раз. Голос дрогнул: