Эйзенштейн не заметил, как вокруг него образовалась пустота. Убежали Донской с Марецкой. Музыка едва долетала.

-- Фильм повезли в Кремль, -- сказал Чиаурели. -- Наверное, просмотр уже начался.

Эйзенштейн медленно осел на пол.

Чиаурели немо говорил. Наверное, успокаивал. Словно в кривом зеркале проплыли лица советского кинобомонда. Боль ширилась.

Вызвали машину. Прямо с бала мастера доставили в Кремлевскую больницу. Врачи констатировали инфаркт.

Дед навестил Сергея Михайловича. Привез яблок. На улице хулиганил апрель.

Эйзенштейн лежал в постели. Бледное воплощение слабости. Только озорно блестевшие глаза убедили деда, что перед ним его мастер.

На столике высилась горка исписанной бумаги. Лежала толстая книга в сафьяновом переплете.

-- Мне роль дали, -- похвастался дед.

-- С одного раза угадаю, какую, -- сказал Эйзенштейн. -- Опять Гитлера играешь?

Дед почему-то смутился:

-- Ну, Гитлера... Вчера новую пьесу для читки принесли. Автора Павленко.

Сергей Михайлович оживился:

-- Павленко? Как он?

-- В театр не приходил.

-- Загордился Петька, -- грустно сказал Эйзенштейн. -- А жаль. Талантливый был человек. Мы над "Невским" вместе работали.

Рука мастера коснулась запястья ученика:

-- Считаю своим долгом предупредить: Павленко -- это вам не Дроздов.

-- Конечно! -- воскликнул дед. -- Павленко и ростом повыше будет, и пьет аккуратнее.

-- Не те критерии для оценки. Творчество Дроздова по большому счету интересует только его жену. Да и ее с точки зрения гонорара. А Павленко внимательно читают. Я бы даже сказал -- очень внимательно.

Дед все понял. И согласно кивнул головой.

Эйзенштейн надкусил яблоко. Запах ранней осени заполнил палату, и дед увидел парк, где любил гулять в детстве. Сидя на краешке больничной кровати, он разглядывал красные листья, узоры решеток и фигуру отца в драповом пальто до пят, с трубкой в уголке рта, слышал отдаленные трамвайные звонки, дышал чистым воздухом сентябрьского полдня и ловил в душе наивную уверенность в незыблемой вечности окружающего мира.