- Что вас еще интересует, кроме литературы? - быстро спросил он.

- Мода.

- Нет, в этом я не смыслю. А поесть вкусно вы любите?

- Да.

- Отлично. Я приглашаю вас в лучший московский ресторан. Пишите. Вот вам ручка. Прямо на журнале.

- Я так запомню.

- Уверены?

Она все запомнила, ничего не перепутала, пришла вовремя. Ганя очень в ней оценил эту точность. И ведь что интересно, он в то воскресенье, с мягким, тающим в горячей руке мороженым, наблюдал за ней в полном незнании. Представления не имел ни о ее характере, ни о привычках, даже голоса ее еще не слышал, а уже чувствовал, чуял по-звериному неслучайность встречи. Знал точно и твердо, что не должен ничего упустить, ни единого кванта времени; прожить и выложиться сейчас полно, полностью. Или - никогда. Что никогда? Никогда ничего в жизни не будет. Можно дальше и не жить.

Ганя, аспирант на кафедре института физических проблем, стипендию получал, как все, небольшую, но деньги у него водились. Он этого не скрывал, тратил с удовольствием, хотя и не транжирил, ссужал товарищей, не без разбору. На вопросы, откуда средства, говорил, что занимается трансмутацией металлов и преуспел.

"Золотом промышляешь?" - сказал однажды тихий, с отличным зрением, но по виду как будто слепой крот, коммунальный сосед, по обычаю тихо в уголку общей кухни пьющий чай. Пивал он так подолгу, что забывали о нем, и чего только не говорили вслух.

Выкладывал он всегда возле чашки надорванную пачку папирос и коробок спичек. Никогда не закуривал, но других угощал. Общество считало его агентом КГБ, но Ганя был уверен, что никакой он не агент, - слишком уж странен. Да и что можно услышать, просиживая в углу коммунальной кухни под сохнущими над головой в четырехметровой, недостижимой взгляду вышине кальсонами, трусами, простынями? И совершенно не нужно быть агентом, чтобы написать донос на соседа, как выяснилось в недавнем, но уже, слава богу, прошлом. Шестидесятые завели свой счет.