Она вспомнила, что осталась одна с только что родившейся Ларисой, что у нее пропало молоко за время переезда, что она нагрела воды в большом чугунном чане, потому что Ларису надо искупать и самой помыться. Дом, который для них предназначался, был еще не готов, и поэтому они поселились временно в маленьком, летнем, свалив все свои чемоданы прямо в угол. Филемон уже распорядился, чтобы того, кто был ответствен за их прием и жилье, как следует "пропесочили", и велел ей перетерпеть несколько дней. Приехали они вчера, она измучилась от криков голодной дочери, от мигрени, которая, бывало, наваливалась на нее и не отпускала по целым неделям. Их встретили на станции, повезли в дом к какому-то жирному, словно перевязанному невидимыми ниточками поперек жира, узбеку, там усадили на пуховые перины прямо на пол, кормили жирным пловом, поили вином и горячим чаем, узбек улыбался улыбкой, похожей на опрокинувшийся месяц, и на груди его торопливо звенели медали. "Да-а, - ложась спать, сказал ей Филемон, растягивая в зевоте бульдожью челюсть. - Да-а... Наведу я им здесь порядок. Распоясылись..."

Он постоял еще немного, пошарил палкой. Потом снял свою панамку и вытер ею глаза. Она никогда не видела, чтобы он плакал.

- Женя, - всхлипывая, сказал Филемон. - Ты где? Что ты меня пугаешь? - Подбородок его мелко задрожал.

Она поняла, что он притворяется, желая вытащить ее из крапивы. "Нет уж, хватит, - пробормотала она самой себе. - Нет уж, ты у меня покрутишься..."

Филемон повернулся и, всхлипывая, ушел в дом будить Татьяну и зятя. А она, пригибаясь, переползла к той части забора, где была большая, заставленная фанерными щитами дыра, и вырвалась на свободу. Прямо за забором начинался еловый лес.

"У меня никто не убежит, - сказал Филемон и стукнул по столу волосатой рукой. - Здесь лесов нет! Бежать некуда! Чтоб завтра были на месте!" Она, перемывая посуду, одобрительно кивнула. Филемон "песочил" стоящего перед ним угреватого человека в форме.