Обжигаясь, ел приготовленный ею борщ - хороший, густой, кровянистый борщ, в котором плавали кусочки желтого жира. Человек в форме смотрел в его тарелку злыми затравленными глазами. "Понял меня? - прохрипел Филемон, опрокидывая в рот рюмку и переводя дыхание, словно он только что вынырнул со дна реки. - Все! Можешь идти". Она вытерла руки чистым полотенцем, подсела к нему: "Кто убежал-то, Ваня?" - "Две суки. Еврейка одна и русская. Вчера еще. Найдут. Ну, уж я их пропесочу! Запомнят меня! - Его ясные голубые глаза навыкате налились кровью. - Ну, уж запомнят!" Ребенок заплакал в соседней комнате. Она пошла туда и вернулась. "Зубик-то ты наш видел? - пропела она. - У Ляли второй зубик прорезался!" - "Ишь ты, одобрительно хмыкнул Филемон и потрепал ее по руке. - Зубик, говоришь... Поглядим..." Они постояли над детской кроваткой, полюбовались на маленький беличий зубик в детском ротике. "Ишь ты... - повторил Филемон и нахмурился. - А одна-то из этих стерв брюхатая ушла. Беременная, мне доложили. На шестом месяце". - "Ну? - удивилась она. - Ребенка, значит, даже не пожалела. Сама пропадет и его погубит. Мать тоже мне!" - "Пойдем, Женя, прокатимся! - зевнул Филемон. - Заворачивай девку. Ветерком подышим!" Он сидел впереди, рядом с шофером. Она сзади. Степь была покрыта темно-красными маками, горела огнем. "Ишь ты, сказал он, оборачиваясь к ней и улыбаясь во всю ширину челюсти. - Помнишь, как в Большом в царской ложе сидели? Такой же вроде цвет..." Ночью он навалился на нее своим сытым мохнатым животом. Она угодливо, боясь разонравиться ему, притворно-радостно задышала. "Ты моя чернушечка, - засыпая, пробормотал он через несколько минут. - Ишь ты... Убью сук. Сказал - и убью. На дереве повешу. Распоясылись..."

К полудню ее нашли и привели домой. Она покорно вышла из леса - голая, вся в багровых крапивных ожогах, безжизненно опустив свои большие, плоские от работы руки. Зять с одной стороны и веснушчатый милиционер - с другой нерешительно подталкивали ее к калитке, и милиционер, хмурясь, делал неловкие движения, стараясь как-то заслонить ее, хотя, по счастью, именно в этот момент на аллейке никого не было, кроме прислонившейся к забору бескровной Татьяны, которая при виде матери затряслась, как в ознобе, и стала стаскивать с себя кофту.