Эхе-хе-хе... Борис этот какой-то непонятный. Женится хорошо, а не женится - еще лучше. Это я вам по секрету. Татьяну уж очень жалко. Она у нас только на вид такая суровая. А сердце слабое. Роды были поздние, сколько крови потеряла, кесарево сделали. И боится она этого Бориса, как огня боится. Он и по неделям может не звонить. Очень занят. Конечно, такая работа, что не расслабишься, не до гулянок. Хотя о ребенке мог бы подумать. Нельзя же все на одного человека. Это сейчас Филемон стал так ластиться: "Женя, Женя, давай прислугу наймем, что ты все одна, а раньше, бывало, как рыкнет: а ну, поворачивайся! Ишь ты, барыня! Мы всех бар давно вырезали!" Она слова поперек - никогда. Говорили же про Булдаева, что он жену своими руками повесил. Надоела и повесил. Пост такой занимал, что никто и не пикнул. Самоубийство на почве болезни мозга. Не справилась женщина. Может, и так. А слухи ходили разные. Филемон тоже как-то на нее разозлился и заорал: "Удавлю своими руками!" Она, конечно, посмеялась... Мужчина. Они все такие. Только бы покуражиться...

- Ты же хотел остаться сегодня, - умоляюще сказала Татьяна. - У тебя же отгулы...

Зять шумно втянул кофе в длинное узкое горло.

- Сегодня не получится. Вся эта неделя забита в принципе. Но если что... Я буду ждать сообщений. Конечно, если что... Я пришлю машину.

У Татьяны вздрогнул бульдожий отцовский подбородок:

- Ты извини, Боренька, что так вышло... Старые люди...

- Да, - согласился зять. - Жуткое дело - эта старость. Хоть бы средство какое придумали... Принципиально бы легче стало. Где она? В комнате?

- Спит, - вздохнула Татьяна. - Я решила не входить пока. И отец спит. Наглотался валидола.

- Что ему ночью-то не спалось? - пробормотал зять и опять втянул кофе. - Струсил, что ли?

- Ах, не спрашивай! - помрачнела Татьяна, и по ее бескровности побежали красные полосы. - Как подумаю, до чего они дошли! Ведь ты вспомни, как они жили! Рука в руку, душа в душу. Не знали, как друг другу угодить. Слова грубого не слышали...