Авторы сценария были почти не связаны реальными фактами малоизвестной жизни Рублёва - и это давало им большой простор выбора тем, сюжетов, положений. Но большой простор выбора - и бремя для художника, и многократно усиливает обязанности его вкуса и совести. Вернее было бы - стеснить себя самим, при скудости биографического материала - сузить этот простор вдвое, сосредоточиться на несомненной духовной истории Рублёва, прежде всего на бескорыстном выборе иноческой жизни ("ничто держати, ниже своим звати" по уставу Спасо-Андроникова монастыря) как проявлении его духовной жажды и углублении иконописного внятия, "святого ремесла". Разумеется - право автора ничего этого не коснуться. Однако в поиске объяснить обет молчальничества приводится мотивировка совсем не христианская: обида на грешную действительность, на несовершенных людей - "с людьми мне больше не о чем разговаривать", эта обида на действительность скашивает фильменного Рублёва. Режиссёр делает шаг, но не по линии духовного гребня, а подставить произвольную, очень уж смелую, и притом грубо-материальную, придумку: поместить Рублёва в набег 1410 года на Владимир, где он не был (ну пусть мог попасть в Андрониковом), заставить его там убить человека и в этом найти толчок к молчальничеству. Вымысел - слишком сторонний, противоречащий кроткому, тихому, незлобивому характеру Рублёва, как он донесен до нас преданием. Как можно изобретать такой небылой эпизод - и возложить на него главное духовное решение? (Противоречие и в том, что убийца не мог бы оставаться иконником.)