Долгое молчальничество Рублёва (из немногих точно известных о нём фактов) - не единично на Руси XIV-XV веков. Это был - из высших подвигов для очищения и возвышения души, "ум и мысль возносить к невещественному", гармонично замкнуть телесное состояние с душевным, создать в себе "внутреннюю тишину", подняться над средними впечатлениями окружающего бытия. Это был подвиг - непрестанной молитвы. Этой традиции был близок и Сергий Радонежский, и его заместник Никон, и основатели Андроникова монастыря, - всё окружение, откуда вышел Рублёв. Молчальником же стал и Даниил, учитель и пожизненный друг Андрея. И молчальничество Рублёва не было отшатом от иконописи, как это понимается по фильму, но - наивысшей сосредоточенностью к искомому Свету, стержнем творческого процесса. Лишь в современном образованском восприятии это молчальничество кажется непостижимо незаурядным, и Тарковский приписывает неприязненное к тому отношение окружающих, - а соотечественникам-христианам обет был совершенно понятен. (И так же легковольно автор в конце фильма освобождает Рублёва от обета, тоже вымысел.)

Да был ли Рублёв для режиссёра действительно центром внимания, целью раскрытия? - или только назвать собою эпоху и время, предлогом протянуть вереницу картин о мрачности вневременной России - такой, как она представляется современной образованщине? И автор создаёт непомерно длинный фильм, начинённый побочными, не к делу, эпизодами (половину киновремени они и забирают). Даниил Чёрный - никак не развит, почти не обозначен. Зато изобретен жгучий завистник Кирилл, и на большом протяжении ленты - мотив, настолько истасканный в мировом искусстве, зачем он здесь? и как грубо подан: за почёт "как собака буду тебе служить" (это ли дух иконописных дружин?), и тогда, мол, и платы за работу не возьмёт, - да какую такую плату авторы предполагают у средневекового монаха-иконописца? - они писали иконы в виде послушания, а заработанное на стороне всё отдавали своей обители. Кирилл обзывает свой монастырь "вертепом разбойников", произносит филиппики против монастырской жизни, таская стрелы из стандартного антиклерикального колчана, - и никто из братии не находится ему возразить, за ним - последнее слово. (И когда через много лет он вернётся в монастырь, то с покаянием поддельным, - лишь "дожить спокойно".)