-- Неужели поработаешь снова... нет... -- Валентина безнадежно махнула рукой,

-- а так бы хорошо было. Людей не хватает. Трудно у нас. Зарплата... дети сложные... война уж давно кончилась, Белла, а их все больше и больше... отчего так, скажи... А ты, небось, и чаю не попила в такую рань, идем, идем!

-- Я хочу, чтоб ты у меня забрала машину,. -- ответила Бэлла.

-- Какую машину? Ну идем же, по дороге все расскажешь... или, знаешь, я сейчас... только скажу, чтоб нам сюда принесли... и булочки... наши... представляешь, тетя Клава жива и все печет их! Боже, сколько же ты не была тут... -- она покрутила головой и исчезла.

В кабинете сильно пахло геранью и керосином от намытых окон. Они сидели по разные стороны стола и смотрели друг на друга, покачивая седыми головами.

-- Вот я и решила от нее избавиться, -- продолжала Бэлла. Я и так плохо сплю, а тут еще на ней в Израиль отправилась, представляешь?

-- Ты что и, правда, надумала что ли?

-- Зачем? -- удивилась Белла. -- И мальчику жизнь поломать, чтобы его никуда не пускали. Он слишком дорого за все заплатил...

-- Да. Ему досталось. Зато теперь лауреат, мы ведь кое что слышим и в нашей суматохе... подумать только: Мишенька -- лауреат! А как играет... я плакала, когда слушала недавно...

-- Это теперь скрипка его слезы выплакивает... и мои... и твои, Валя...

-- Боже мой, за что же нас так...

-- Перестань. А машина...Просто она у меня перед глазами все время и не дает мне жить. Как ее начало трясти в первый день, так и трясет, трясет все время, а меня вместе с ней... сил нет...

-- А я... -- Валентина замолчала и стала переукладывать свой пучок на затылке.

-- Я была бы еврейка... -- она махнула рукой,-- устала смертельно... знаешь, стала, как подрубленная береза: жить -- живу, и листья трепыхаются, а сока снизу не поступает...

-- Ты, правда, устала...

-- Да... -- она достала платок и подоткнула им снизу по очереди обе ноздри...