Вечером, придя с работы, отец, как обычно, заглянул в ее комнату.

- Как ты себя чувствуешь, Наргиз? - спросил он.

- Так... - неопределенно ответила Наргиз. Потом, помолчав, она сказала:

- Папа...

'- Что, доченька?

- Пап, - сказала она, - мне хочется фокусника...

- Кого? - мазались, отец совсем не удивился.

- Фокусника, - сказала Наргиз. - Помнишь которого по телевизору показывали

- Зачем это, Наргиз?

- Чтобы фокусу показывал...

Не хотелось делаться своими надеждами на фокусника даже с отцом - слишком уж горячо надеялась она. А высказанная вслух мечта может не осуществиться, в чем ей не раз приходилось убеждаться.

Отец некоторое время не отвечал.

- Ладно, - сказал он потом, - я приведу тебе фокусника.

- Спасибо, папа, - улыбнулась Наргиз.

И тут отец снова увидел, как взгляд ее сделался томительно долгим, каким он бывает, когда, обычно, Наргиз прислушивалась к своему телу в мучительном ожидании боли. Он беспомощно сморщился - на сердце нахлынуло что-то горячее, скоблящее...

- Иди, папа, - с трудом произнесла Наргиз. - Спать буду... Он на цыпочках вышел из комнаты.

Шли дни, окрашенные в пурпурный цвет боли. Наргиз помнила, что обещал ей отец и знала, что помнит, об этом и он, и потому не напоминала ему. А только терпеливо ждала. С надеждой, растущей день ото дня, час от часу, она бессознательно, бездумно ждала фокусника, боясь чем-то извне, что сильнее, реальнее ее чувства и ее мечты, разрушить в себе этот хрупкий хрустальный храм надежды. И потому, даже с родителями она ни разу не говорила о фокуснике и о надеждах, которые исподволь возлагала на него и которые все больше крепли в ней. Инстинктивно защищаясь от внешних противоречий, которые могли бы предъявить свои требования к этой мечте, она всячески старалась застраховать этот хрупкий храм, поместить его целиком в рамки логичного, заземлить свою мечту и не витать в облаках.