Он сел к окну, продул дырочку в замерзшем стекле и стал смотреть во двор: снеговые шапки на каждом колышке забора, на каждом карнизике, и все так точно по мерке сделаны и каждому нахлобучены по его размеру! На большой столбик - большая! На маленький - маленькая! На полочке, прибитой к березе, снег был весь истоптан птичьими лапками. Тогда он вспомнил, что надо сделать.
Накрошил в блюдечко хлеба, залез в кладовую и осторожно, чтоб не очень было заметно, отрезал кусочек жира от мяса, влез в валенки, нахлобучил ушанку и, отодвинув задвижку, по скрипучим от мороза ступенькам спустился на расчищенную в снегу дорожку.
Воздух был крепкий, морозный, и кругом все, что прежде было во дворе: стол, скамейка, кусты, - все стало пухлыми буграми, покрытыми блестящей корочкой, сверх которой падал новый, еще мягкий и нежный снег. И все это нагоняло тоску, потому что он каждый раз вспоминал прошлую зиму с такими же снегами и морозом.
Он только подошел к полочке, как две синички тут же примчались и завертелись от нетерпения на тоненьких веточках около самых его рук.
- Ладно, ладно, поспеете! - грубым голосом сказал он им, сметая снег с полочки рукой. - А ты, черт мордастый, - приятельски сказал он коту, который выскочил за ним из дому, - лучше у меня на птичек не заглядывайся!
Потом они с котом вернулись в дом и опять заперлись.
Синичка смахнула большую крошку, и та упала и зарылась в снег. Толстый воробей полез ее добывать, весь провалился, один хвост остался виден. Крошку он вытащил и вылез наружу, как медведь из берлоги, весь в снегу, отряхнулся и улетел.