После этого Хоботок перестал смотреть в окно, но продолжал думать про эти сугробы, наваленные двумя толстыми палами по обе стороны узко расчищенной дорожки от крыльца до улицы. И воздух сегодня был, как тогда очень морозный, но с сыростью.

Воспоминание о прошлой зиме было для него очень далекое воспоминание, с тех пор прошла целая четверть его жизни. Для сорокалетнего человека это было бы воспоминанием десятилетней давности, а для Хоботка четверть жизни тому назад было даже еще дальше.

Он очень хорошо помнил, как славно ему жилось при маме, моментами он вспоминал, как они веселились вместе, вспоминал ее теплые губы и руки, временами даже растерянно тосковал без нее, но чем дальше, тем больше, неудержимо забывал.

Самое то время, когда ему сказали, что мама больна, он запомнил. Вдруг дом перестал быть их домом, они все трое с Ленорой и Петькой сделались у себя дома совсем чужими людьми: двери на кухне почти перестали запирать, и посторонние люди сами хозяйничали, открывали двери, впускали друг друга, никто не заставлял ребят ложиться вовремя, даже и обеда никто не готовил Ленора приносила булок, масла и колбасы, и они пили чай где-нибудь в уголке, где никто не толкался.

В мамину комнату входить было нельзя, там хозяйничала какая-то сестра в белом халате. Изредка вдруг она, приоткрыв дверь, позволяла ему войти. Он робко входил, не глядя по сторонам, и сразу встречался взглядом с мамой: она лежала, повернув к нему голову на подушке, ждала, когда он войдет, и весело улыбалась ему навстречу. И он, начиная неуверенно улыбаться, подходил, стоял около нее и моргал, так как не знал наверняка, позволяется ли тут разговаривать, и только пыхтел полушепотом: "Ну, ты поправляйся, главное, выздоравливай поскорей", - как учила его говорить соседка, и мама, чуть шевеля улыбающимися губами, тоже шепотом, чтоб сестра не услышала, обещала постараться.