И до самой последней минуты, когда носилки уже стали вдвигать в приоткрытую заднюю дверцу машины, они все видели ее живые глаза и веселые ямочки на щеках, потом дверца захлопнулась, и Хоботок увидел, что на улице, через дорогу, толпятся и смотрят во все глаза какие-то бабы о сумками, соседки или прохожие, и тут он взвыл и заревел, и, не успела машина отъехать, он бросился бежать в дом и дома еще ревел долго и безутешно: ему было жалко и стыдно за маму, что она среди бела дня беспомощно лежала завернутая с руками, как в постели, на улице, а чужие, закутанные бабы в теплых платках, с сумками толпились и глазели!

С того дня, как увезли маму в белой машине, они зажили с отцом, капитаном Петром Петровичем, в отдельном своем домике, о котором мама долго мечтала и где прожила только ползимы.

В больницу пускали только Ленору, как старшую, и она приносила от мамы записки, неразборчиво написанные лежа, карандашом. Записки были всегда смешные, и сбоку часто был пририсован какой-нибудь кривой человечек, рисовать-то мама умела неважно, но узнать всегда было можно, кто нарисован: у Петьки, например, всегда были длинные уши, потому что мамино прозвище ему было Братец Кролик, ну, а Хоботок - тут уж ясно, всегда с длинным мягким носом, который дома у них славился тем, что всегда окунался в чашку с молоком.

Потом вернулся из рейса папа Петр Петрович, вместо него в море пошел другой капитан, а он пока остался на берегу.

Скоро записки перестали приходить, и жизнь пошла как-то одинаково, так что Хоботок ничего не запомнил до того дня, как его вдруг привели в какую-то холодную комнату, где у всех изо рта шел пар, а мама лежала совсем легко одетая, в белом платье, ни на кого не смотрела и не улыбалась, и какие-то тетки держали Хоботка за руки, куда-то толкали и совсем его затискали, так что ему ничего не было видно и он очень плохо понимал, что с ним, где он и куда попал, и ему хотелось оттуда только поскорей уйти.