За крохотными окнами - непроглядная мгла.

Спертый от махорки воздух. На краю стола стоит ведро с водой. Большим корявым ковшом поминутно черпают воду. Ковш ходит по собранию.

Батыева слушали в напряженном молчании. Организованно никто не выступает. Но все гуще и гуще несутся с мест выкрики.

- Спасибо, что уполномоченного убрали...

- Думали, кишки вытащит!

- Тараруев тоже хозяйничал...

- Да он партизаном был!

- Водку он только по-партизански пил.

- До Бородкина сколько времени Головачев председателем ходил...

- При нем только кулакам свобода была!

К Батыеву сыплются вопросы:

- Вот у меня весь лен погиб, а с меня тридцать пудов льносемян требуют... Я только двенадцать могу сдать...

- Весь погиб?

- Весь.

- А двенадцать можешь сдать?

- Двенадцать могу.

- Как так, - смеется Батыев. - Весь погиб, а сдаешь двенадцать... Не бывает так, чтобы рука погибла, а пальчик остался.

- Товарищ Батыев, у меня хлеб плохой!

- Плохой, говоришь? - задумывается Батыев. - А вот мы сейчас других спросим. Ведь у кого-нибудь и хороший был.

- Был! Вестимо был! - раздаются голоса.

- Вот и отлично. У кого хлеб хороший был, подними руки.

Никто не поднимает.

Все смеются.

Вдруг с треском лопается стекло. Выстрел. Другой. Стреляют в окна, около которых сидят сельсоветчики.

Батыев недвижим. Он только поднимает голову, всматривается в десятки испуганных глаз, указывает на двух парней и посылает их:

- Сходите. Выясните.

Новый выстрел. Пуля застревает в потолке. Я сижу спиной к окну. Неприятный холодок пробирается ко мне за ворот. Хочется подвинуться в сторону. Батыев неподвижен. Надо держаться потверже. Неподвижно замираю против окна.

- Правильно говоришь, товарищ Батыев!