- Уполномоченный лют.

- Лют!

- Не приведи бог!

- Изуверствует.

- Бьет! Всю деревню бьет. На-днях Трофиму Павлычу наганом во лбу дырку до кости провертел - пугал все. Хлеба требовал.

- Бьет, шибко бьет! Дуняшке Тереховой глаз выбил. Пугал все. Хлеба требовал.

- Видеть его народ не может. Он не то что хлеба, мужиков найти подчас не может. Прячутся от него.

- Видеть его страшно...

Позади деревни, на самом высоком бугре, в новом белом доме остановился уполномоченный Рябовских.

Прямо, по пустым огородам, перескакивая через перегородки из длинных жердей, добираюсь до уполномоченного.

Стучу в дверь. Вторит маленькая неистовая собачонка.

В избе чисто и светло. На окнах бледнозеленая, покрытая розовыми каплями цветов герань. На широкой двуспальной кровати беспорядочной грудой навалены подушки и перины. Белый деревянный пол застлан пестрыми домотканными "дорожками". Сияет выбеленная печь.

Хозяева обедают.

- Приятного аппетита, - произношу я. - Разве товарищ Рябовских ушел?

- Почему? - отвечает хозяйка и зовет: - Иван Митрич! Иван Митрич!

Раздается сопенье. Скрипит кровать. Из-под громадной пунцовой перины показывается заспанная русая мальчишеская голова. Иван Дмитриевич щурит глаза, рассматривает меня, неохотно выползает из-под перины. Лютый Рябовских - совсем мальчишка!

Я начинаю, было, беседу.

- Не здесь, не здесь! - обрывает меня Рябовских.

Он надевает сапоги, нахлобучивает фуражку, небрежно набрасывает на плечи кожаную куртку.

- Обедать? - останавливает его хозяйка.

- После, после...

Мы идем с уполномоченным по селу, минуем сельсовет, школу, заходим за сложенные около школы дрова.

- Тут хоть лишних ушей нет, - об'ясняет Рябовских.

Уполномоченный предвидит мои вопросы и с места в карьер начинает:

- Вполне очевидно: хлебозаготовительный план выполнить не удастся.