Калиныч пел довольно приятно и поигрывал на балалайке. Хорь слушал, слушал его, загибал вдруг голову набок и начинал подтягивать жалобным голосом. Особенно любил он песню "Доля ты моя, доля!". Федя не упускал случая подтрунить над отцом. "Чего, старик, разжалобился?" Но Хорь подпирал щеку рукой, закрывал глаза и продолжал жаловаться на свою долю... Зато, в другое время, не было человека деятельнее его: вечно над чем-нибудь копается - телегу чинит, забор подпирает, сбрую пересматривает. Особенной чистоты он, однако, не придерживался и на мои замечания отвечал мне однажды, что "надо-де избе жильем пахнуть".
- Посмотри-ка, - возразил я ему, - как у Калиныча на пасеке чисто.
- Пчелы бы жить не стали, батюшка, - сказал он со вздохом.
"А что, - спросил он меня в другой раз, - у тебя своя вотчина есть?" "Есть". - "Далеко отсюда?" - "Верст сто!" - "Что же ты, батюшка, живешь в своей вотчине?" - "Живу". - "А больше, чай, ружьем пробавляешься?" "Признаться, да". - "И хорошо, батюшка, делаешь; стреляй себе на здоровье тетеревов да старосту меняй почаще".
На четвертый день, вечером, г. Полутыкин прислал за мной. Жаль мне было расставаться с стариком. Вместе с Калинычем сел я в телегу. "Ну, прощай, Хорь, будь здоров, - сказал я... - Прощай, Федя". - "Прощай, батюшка, прощай, не забывай нас". Мы поехали; заря только что разгоралась. "Славная погода завтра будет", - заметил я, глядя на светлое небо. "Нет, дождь пойдет, - возразил мне Калиныч, - утки вон плещутся, да и трава больно сильно пахнет". Мы въехали в кусты. Калиныч запел вполголоса, подпрыгивая на облучке, и все глядел да глядел на зарю...