Что хорошо - то ему и нравится, что разумно - того ему и подавай, а откуда оно идет, - ему все равно. Его здравый смысл охотно подтрунит над сухопарым немецким рассудком; но немцы, по словам Хоря, любопытный народец, и поучиться у них он готов. Благодаря исключительности своего положенья, своей фактической независимости, Хорь говорил со мной о многом, чего из другого рычагом не выворотишь, как выражаются мужики, жерновом не вымелешь. Он действительно понимал свое положенье. Толкуя с Хорем, я в первый раз услышал простую, умную речь русского мужика. Его познанья были довольно, по-своему, обширны, но читать он не умел; Калиныч - умел. "Этому шалопаю грамота далась, - заметил Хорь, у него и пчелы отродясь не мерли". - "А детей ты своих выучил грамоте?" Хорь помолчал. "Федя знает". - "А другие?" - "Другие не знают". - "А что?" Старик не отвечал и переменил разговор. Впрочем, как он умен ни был, водились и за ним многие предрассудки и предубеждения. Баб он, например, презирал от глубины души, а в веселый час тешился и издевался над ними. Жена его, старая и сварливая, целый день не сходила с печи и беспрестанно ворчала и бранилась; сыновья не обращали на нее внимания, но невесток она содержала в страхе Божием. Недаром в русской песенке свекровь поет: "Какой ты мне сын, какой семьянин! Не бьешь ты жены, не бьешь молодой..." Я раз было вздумал заступиться за невесток, попытался возбудить сострадание Хоря; но он спокойно возразил мне, что "охота-де вам такими... пустяками заниматься, пускай бабы ссорятся... Их что разнимать - то хуже, да и рук марать не стоит". Иногда злая старуха слезала с печи, вызывала из сеней дворовую собаку, приговаривая: "Сюды, сюды, собачка!" - и била ее по худой спине кочергой или становилась под навес и "лаялась", как выражался Хорь, со всеми проходящими. Мужа своего она, однако же, боялась и, по его приказанию, убиралась к себе на печь. Но особенно любопытно было послушать спор Калиныча с Хорем, когда дело доходило до г-на Полутыкина. "Уж ты, Хорь, у меня его не трогай", - говорил Калиныч.