- Давай-давай,- подзадоривает он Дерюшева.- Главное - упирайся ногами.

- Ты что делаешь? - спрашиваю я Дерюшева. Дерюшев вздрагивает и застенчиво улыбается:

- Да ничего, Евгений Иваныч, балуемся просто.

- Эх, Дерюшев, Дерюшев,- сокрушенно вздыхает Писатель,- с такой будкой не можешь ломик согнуть. Придется, видно, тебя к Новому году на сало зарезать. Вот Евгений Иваныч запросто согнет,- подзадоривает он меня.

Он обращается ко мне слишком фамильярно, мне хочется его одернуть, но я думаю: "А почему бы, в самом деле, не попробовать свои силы? Есть еще чем похвастаться".

- А ну-ка дай.

Я беру у Дерюшева ломик, кладу на шею и концы его тяну книзу. Чувствую, как гудит в ушах и как жилы на шее наливаются кровью.

Согнутый в дугу ломик я бережно кладу на пол. И не могу удержаться, чтобы не спросить:

- Может, кто разогнет?

- Вот это сила,- завистливо вздыхает Дерюшев и незаметно пробует свои рыхлые мускулы.

Катя Желобанова смотрит на меня с нескрываемым восхищением. Артист Рощин вряд ли согнул бы ломик на шее.

А я задыхаюсь. Сердце колотится так, словно я пробежал десяток километров. Что-то со мной происходит в последнее время. Чтобы скрыть одышку, сажусь за стол, делаю вид, что роюсь в бумагах.

Писатель продолжает донимать Дерюшева.

- Вот, Дерюшев,- говорит он, - кабы тебе такую силу, ты б чего делал? Небось в цирк пошел бы. Скажи, пошел бы?

- А чего, - задумчиво отвечает Дерюшев,- может, и пошел бы!

- А я думаю, тебе и так можно идти. Тебя народу за деньги будут казать. Каждому интересно на таку свинью поглядеть, хотя и за деньги.

Писатель смеется и обводит глазами других, как бы приглашая посмеяться с ним вместе. Но его никто не поддерживает, кроме Люси Маркиной, которая влюблена в Писателя и не скрывает этого.

- Шмаков,- говорю я Писателю,- в третьей секции ты полы настилал?