- Ну я. А что? - он смотрит на меня со свойственной ему наглостью.

- А то, - говорю я.- Паркет совсем разошелся.

- Ничего, сойдется. Перед сдачей водичкой польем - сойдется.

- Шмаков,- задаю я ему патетический вопрос,- у тебя рабочая гордость есть? Неужели тебе никогда не хочется сделать свою работу по-настоящему?

- Мы люди темные,- говорит он,- нам нужны гроши да харчи хороши.

Он говорит и ничего не боится. Уговоры на него не действуют, угрожать ему нечем На стройке каждого человека берегут как зеницу ока. Да и не очень-то сберегают. Приходят к нам демобилизованные да те, кто недавно из деревни. Придут, поработают, пообсмотрятся да и сматываются - кто на завод, кто на фабрику. Там и заработки больше, и работа в тепле.

Вот сидит перед печкой Матвей Шилов. Он разулся и сушит портянки и думает кто его знает о чем. Может быть, сочиняет в уме заявления на расчет. Но такие, как Шилов, уходят редко. На стройке он уже лет двенадцать. И он привык, и к нему привыкли.

Я смотрю на часы: стрелки подходят к восьми.

- Все в сборе? - спрашиваю у Шилова. Он медленно поворачивает голову ко мне, потом так же медленно обводит взглядом присутствующих.

- Кажись, все.

- Кончайте перекур, приступайте к работе.

- Щас пойдем,- нехотя отвечагт Шилов и начинает наматывать портянки. Обувшись, встает, топает сначала одной ногой, потом другой и только после этого достает из-за печки молоток, протягивает его Писателю: - Пойди вдарь.

Тот послушно выходит и ударяет. Вагонный буфер, подвешенный на проволоке к столбу электроосвещения, гудит, как церковный колокол, возвещая начало рабочего дня. Все постепенно выходят.

4

"Дорогой сыночек!

Вот уже две недели от тебя нет никаких известий, и я просто не знаю, что и подумать. До каких пор ты будешь меня мучить? Вчера мне приснилось, что ты идешь босиком по снегу. Я снам не верю, но, когда дело касается тебя, невольно начинаю волноваться. В голову приходят такие страшные мысли, что даже боязно о них говорить. Все думается, уж не заболел ли ты или, не дай бог, не попал ли под машину..."