- Зачем ему столько хлеба? Может, он людям его раздавал? Голодающим...

- Может быть... не знаю. Все были поражены. Честнейший человек. Я пытался вытащить его. Нашел людей. Но он во всем признался и собственноручно подписался. Мать твоя слышала на суде. Мы были потрясены... А как ты? Что у тебя произошло? Воевал как герой - полно орденов?

- Медалей, - уточнил Юсиф.

- Медали тоже неплохая вещь. А почему дезертировал?

- Я не дезертировал, - возразил Юсиф, - а домой поехал, когда война кончилась.

Сеид-рза рассмеялся.

- Слышал, слышал. Ну и правильно: что в окопах сидеть без дела. И сколько тебе дали?

- Два года. Но потом помилование пришло.

- Кто же тебя выручил?

- Не знаю.

- Кто-то просил за тебя, если помиловали. Так просто такие вещи не делаются. Ты чай пей, остывает.

- Спасибо.

- Значит с тобой мы решили. А я, честно говоря, уже обижаться начал. Жду, жду, а ты не приходишь. Мы же близкие люди, с отцом твоим росли вместе.

- Я знаю, - Юсиф отпил глоток чаю и встал...

Моя жена часто рассказывала мне и детям об отзывчивости своего отца; после поездки в Кисловодск самым ярким примером необыкновенной доброты Сеид-рзы стала бескорыстная помощь, оказанная Юсифу, который за сделанное ему добро отплатил черной неблагодарностью. В конце девяностых, когда жизнь нашего старшего мальчика оказалась в зависимости от того, поможет или не поможет нам сын Юсифа, и мы ждали ответа на письмо моего отца как приговора судьбы, она изводила нас упреками, что в этом письме не был упомянут важнейший, по её мнению, довод: в самое тяжелое для Юсифа время не кто иной, как её отец дал огромную сумму на приобретение дома, без которого Юсифу не удалось бы увезти Гюлю в Кисловодск. По логике моей жены, самим своим появлением на этот свет сын Юсифа и Гюли был обязан её отцу, Сеид-рзе...

Гулам семенил впереди, прихрамывая на одну ногу; он то и дело оглядывался, проверяя, не отстал ли от него Юсиф, и вдруг остановился.