Гулам аж подпрыгнул на месте и, не говоря больше ни слова, припустился рысцой по пустырю...

Вернувшись домой, Юсиф по приставной деревянной лестнице поднялся на крышу, прошел до того места, где она уперлась в стену соседнего двухэтажного дома, и, цепляясь за неровности старой каменной кладки, полез на крышу соседнего дома. Здесь он двинулся дальше и, перебираясь с крыши на крышу, добрался до конца квартала. Через неширокую улицу светилось окно, которое ему было нужно.

Балкон второго этажа закрывал Юсифа от случайных взглядов прохожих, и лишь из окна напротив был виден огонек, возникающий время от времени с равной периодичностью. Приглядевшись, на краю крыши можно было разглядеть невысокую фигуру, которая была видна, лишь когда зажигалась спичка, ненадолго освещая худое смуглое лицо, зато Юсифу в подробностях было видно, что делается в уютной, аккуратно прибранной комнате, перед окном которой он жег спички; он видел и крепкого, полноватого парня, мужа Гюли, сидевшего за накрытым столом, и Гюлю, которая, подав ему что-то, вышла, через некоторое время вернулась в комнату с чайником.

Потом она опять вышла и, вернувшись, подошла к окну. Увидела Юсифа. Некоторое время Гюля вглядывалась в темноту, дожидаясь, когда спичка зажжется ещё раз, и убедилась, что ей не померещилось, - на крыше соседнего дома действительно стоял Юсиф. Она быстро отошла от окна, что-то сказала мужу и вышла из комнаты.

Юсиф сунул спички в карман и тем же путем, крышами, возвратился домой.

- Где ты так запачкался?! - мать бросилась за щеткой. - Витя вернулся, сообщила она последнюю новость, счищая белые пятна с его брюк. - До самого Берлина дошел. Мешок семечек с собой привез.

- Каких семечек? - удивился Юсиф, пытаясь отнять у матери щетку.

- Обыкновенных. Весь двор их жарит. Военный трофей, говорит.

Юсиф рассмеялся.

- Ты заходила к ним?

- Конечно. Он тебя два раза спрашивал. Там все собрались. Поздравляют с возвращением.